Читаем без скачивания Горькое вино Нисы [Повести] - Юрий Белов

Я боялась и одиночества, и встречи с мужем и друзьями. Мне казалось, что нам остается только одно: свернуть лагерь и вернуться домой. В молчании, во взаимных обидах.

Но тут в палатку заглянул Игорь.

— Уже проснулась? — спросил он как ни в чем не бывало. — Пойдем искупаемся. Море такое теплое.

Страх во мне жил, и я с трепетом подумала, что они меня утопить решили.

Море и в самом деле было теплое, словно парное молоко. Я поплескалась немного и тут же вышла на берег. Утренний воздух показался зябким, меня снова стало трясти. Игорь заметил, засмеялся и сказал:

— Бежим одеваться, мне тоже холодно. Там коньяк остался — лучшее средство от простуды и всего прочего.

О вчерашнем никто не вспоминал. До конца отпуска было по-прежнему весело и беззаботно, хотя я улавливала какую-то натянутость, холодность в наших отношениях. Теперь мы словно бы играли роль — изображали себя какими были до той злосчастной ночи.

А вернулись домой — захлестнули новые заботы, не до этих тонкостей стало. О поездке вспоминалось только хорошее. Я убеждала себя в том, что ничего плохого и не было. Просто выпили лишнего, задурили, с кем не бывает…

У меня последний курс был, дипломную работу надо было писать, а времени нет.

— Ты сама хочешь писать? — удивился Игорь. — Дурная, кто же так делает! Знаю я одного мудреца. Сам без образования, а за определенную мзду даже кандидатские пишет. Дипломную так тебе обстряпает — профессора пальчики оближут.

И верно — к сроку приносит мне папку. Все чин чином, даже на машинке отпечатано.

— Ну, как? — не терпится Игорю. — Ты прочти, прочти…

Прочла.

— А что, я бы пятерку поставила.

Он так и взвился от радости, точно сам все это написал.

— Я же говорил!

— Сколько взял этот необразованный мудрец?

— Э, не твоя забота. У него такса, лишнего не возьмет. А качество гарантирует. Так что беги к руководителю, обрадуй. Между прочим, могла бы и меня поблагодарить…

А ведь верно, что бы я без него…

Обнимаю: шепчу нежно:

— Благодетель ты мой…

Но он уже не слушал меня. Распаляясь, до боли сжимая своими крепкими руками, целовал жадно, ломал…

Он в самом деле многое мог. Не без помощи папы, конечно. Папа его крупный пост в торговле занимал, большими делами ворочал и для сына ничего не жалел. Правда, я как-то в их семью не вошла. Особых симпатий к себе со стороны Игоревых родителей не чувствовала, да и у самой душа к ним не лежала. Виделись редко. Жили вначале у меня, на Хитровке, потом Игорю дали однокомнатную квартиру (снова папа постарался), так что глаза я им не мозолила. Так, иногда на праздник заскочим, поскучаем, перекинемся пустыми словами — и к своей шумной компании, с коньяком, ревом „мага“, анекдотами, смехом, раскованностью.

Все было хорошо. Но страх, вспыхнувший во мне однажды, не прошел бесследно, затаился в глубине души и нет-нет да и сжимал сердце, когда оставалась одна. Что мне мешало, что беспокоило — я и сама не знала. Страх казался беспричинным, и я гнала его, ночью будила Игоря, он отзывался сразу, по-своему все понимая. А днем бежала из дома, на людях страх исчезал, и мне смешно было вспомнить: чего испугалась, дуреха?..

Но я уже знала, что он вернется…

Все у меня было, не было только душевного спокойствия, не было той радостной самоуверенности, которая возникла на кавказских праздничных дорогах и вроде бы поселилась во мне навсегда. Призрачной оказалась эта уверенность, призрачным, шатким оказалось мое счастье.

После каждого взрыва страха оставалось в душе что-то неуловимое, необъяснимое, непонятное, и оно мучило, словно загнанная внутрь болезнь: постороннему глазу не видно, внешне все хорошо, а ты-то знаешь, постоянно чувствуешь, что болезнь точит тебя, отнимает силы, губит. Я понимаю, что не было у нас главного, что должно быть между людьми, особенно если они муж и жена, — простоты и сердечности. Мы ведь не любили друг друга. Игорь видел во мне только желанную женщину, хотел обладать мною. А я… Бог ты мой, как трудно, как стыдно в этом признаться! Я же попросту продалась ему. За „Жигули“, за шмотки, за всю эту горькую „сладкую жизнь“.

Горечь накапливалась исподволь, неприметно. Поначалу от нее и отмахнуться можно было, забыться. Все есть, чего душе-то болеть, живи себе да радуйся. Я и жила, и радовалась.

Зима пролетела не заметила как. Госэкзамены сдала, диплом получила и направление в архив, „на спокойную работу“, как сказал отец Игоря. Он и здесь расстарался.

На работу надо было в сентябре, а в августе мы снова „ударили автопробегом по бездорожью и разгильдяйству“, снова вчетвером, только теперь с Сапаром другая была, Валечка. Молоденькая совсем, смазливая. Меня она поначалу даже тетей Верой называла. Умора. Как ее только мама с папой отпустили? Оказалось, однако, что Валечка уже и замужем побывала, только семейная жизнь ей быстро приелась.

Поездка удалась. Казалось, опять вернулось ко мне счастье. Ни беспричинных страхов, ни сомнений, одна только радость.

Теперь я знаю, что так не бывает, что это самообман. В жизни не может быть одна только радость. Но люди хотят радоваться, печали их не манят.

Я здесь после „Калины красной“ Шукшиным увлеклась. Взяла в библиотеке томик, читала запоем, забыв обо всем. В той, прежней своей жизни я бы многого не поняла, да и вряд ли мне интересно это было. У Шукшина все не похоже на то, как я тогда жила. Я радоваться хотела, а радость мешает думать.

Поп в одном рассказе описан, про веру рассуждает, во что верить. Бог, говорит, есть, имя ему — Жизнь. Он, этот бог, предлагает добро и зло вместе, а это, говорит, собственно, и есть рай.

Может, и впрямь так? Что в жизни добро и зло вместе — это верно, а вот рай ли это — сомневаюсь. Не могу такое принять, не могу согласиться, что зло нужно людям, даже вперемежку с добром.

Но я отвлеклась.

Как-то проснулась я ночью, неизвестно отчего. Может быть, выспалась. На душе спокойно, умиротворенно. Лежу, звезду в двери вижу. Думать ни о чем не хочется, просто наслаждаюсь покоем… И вдруг понимаю, почему проснулась — Игоря рядом нет. Еще подумала с усмешкой: „Верная жена просыпается, даже когда мужу по нужде выйти нужно“. Лениво так подумала, спокойно. Жду, а его все нет и нет. Взяла куртку, вышла из палатки.

Небо было чистое, звездное, лунное, а внизу, по берегу, плыл туман, моря совсем не видно. У меня сердце екнуло: может сдуру, с перепоя вчерашнего заплыл далеко, а берега не найдет. Но сама же себя успокаиваю: что ом, совсем ничего не соображает, что ли?

Стала спускаться по тропинке и вижу: Валечка в купальнике навзничь лежит, руки за голову закинуты, лицо от лунного света совсем белое, а рядом — Игорь; левым локтем в песок уперся, а правой рукой гладит ее — грудь, живот… Я одеревенела: ни вскрикнуть, ни уйти. Боже, думаю, сейчас на моих глазах… Тут до меня смех Валечкин долетел — эдакий колокольчик. Он меня и привел в чувство.

— Игорь! — позвала я срывающимся голосом.

Они оглянулись. Игорь сел и взмахнул рукой (той самой правой).

— Иди к нам! Ночь такая — грешно спать.

У них и початая бутылка была, и стакан, и полплитки шоколада. Игорь стал мне наливать. А у меня все кипит, аж пелена перед глазами. Подхожу, останавливаюсь над ними, думаю: вот сейчас врежу ему и ей… ногой… в лицо… А Игорь вдруг говорит, негромко так, с угрозой:

— Только не дури!

И я сдержалась. Даже выпила с ними. Но долго молчала, не могла говорить, на крик бы сорвалась, на истерику. А унижаться не хотела.

Видно, все приедается, и красивые женщины тоже, если без любви. Я поняла, что он мне изменяет, и не только с этой Валечкой. Тут же, на берегу, твердо сказала себе: больше нам не жить.

Но едва приехали в Ашхабад — гром средь ясного неба: отца Игоря с работы сняли. Едва под суд не угодил, отделался строгачем. Ну, у него возраст уже был — за шестьдесят, его на пенсию и спровадили.

Мне вроде бы и неловко было в такой ситуации уходить. А там на работу пошла, новые заботы, заглохла боль, затаилась.

Оскудела наша жизнь. Сначала, пока эта история с отцом длилась, Игорь поутих, ходил сам не свой, жалко на него смотреть было. Компания наша распалась… А потом, когда все уладилось, собрать ее как-то не удалось, да и желания ни у меня, ни у Игоря не было. Сапар забегал, но не засиживался. Родители женить его вздумали, невесту подыскали. Сапар радовался: аульная. Эта хоть и дороже, зато работящая и без особых претензий, все стерпит.

Ко всему прочему беременность моя прибавилась, совсем уж некстати. Долго не решалась сказать Игорю, боялась упреков, недовольства, гнусности какой-нибудь. Игорь отцовства не жаждал, не нагулялся еще. Да и, по правде, надеялась еще, что ошибка. Но когда сомнения отпали и тайное могло уже стать явным, я открылась ему.

Разговор у нас был совсем не таким, каким представлялся мне.